Путь в космос часто начинается не с ракет, а с решения перестать верить в навязанные ограничения. Айварас Вилутис самостоятельно заново изучал биологию и химию, пересдавал экзамены и в итоге пришёл к биофизике — а затем и к работе с NASA. Сегодня он занимается астробиологией и ищет ответ на фундаментальный вопрос человечества: как распознать жизнь в космосе.
– Где ты был, когда миссия Артемида-2 отправилась к Луне?
– Это вопрос нашего поколения. Я вёл прямую трансляцию, к ней подключились сотни людей. Мы вместе обсуждали, что это за ракета, почему она летит. У меня мурашки по коже были всё время.
– Что бы ты спросил у вернувшихся астронавтов?
– Я смотрю на вещи практично. Я думаю, решились бы они на такое путешествие второй раз. Астронавты много говорили о том, что они передадут другим. Я бы спросил, хватило ли им одного раза, а не о том, что они хотели бы передать другим.
Их опыт непостижим. Возможно, они станут теми, кто полетит на Марс — интересно, решились бы он и на это.
– Астробиология окружена мифами — что это на самом деле? Как выглядит жизнь астробиолога?
– Моя жизнь не основана на мечтах, я никогда не думал, что могу стать астронавтом, и что хочу стать астронавтом. В детстве я вообще не смотрел на звёзды и Луну — я не из таких. Я просто считал, что это невозможно, что это не для меня.
Я учился на одной программе, но она мне не подошла, искал другие направления, в библиотеке искал свой путь. И нашёл. Я задержался на разделе о происхождении внеземной жизни. Понял, что это может быть моим делом. Мне все говорили быть гуманитарием, но я бросил себе вызов: астробиология не загоняет меня в рамки, и вообще наука не загоняет в рамки.
Биология изучает жизнь на Земле, а астробиология добавляет к ней слово «Вселенная». Когда-нибудь мы выйдем за пределы Земли и должны понимать, что и как будет происходить. Это и есть будущее.
– Чем ты сейчас занимаешься? Что ты делаешь в лаборатории?
– Мой путь начался в NASA, меня отобрали неожиданно, я был на втором курсе. Тогда я ещё не осознавал, что могу стать астробиологом, скорее воспринимал это как опыт. Первый мой разговор с профессором был о земной орбите. Но даже после вдохновляющих разговоров сначала нужно «заземлиться».
Шесть лет назад мы начали говорить о том, что устойчивость к антибиотикам и противогрибковым препаратам сильно возросла. Первые наблюдения в лаборатории были связаны именно с этим. Это большая проблема: если в космосе астронавта настигнет инфекция, привычные лекарства и методы могут перестать работать. С этого и начался мой путь — с поиска таких решений.
Затем появился крупный исследовательский проект NASA с близнецами. Один астронавт провёл год на Международной космической станции, а его брат-близнец оставался на Земле. Десять научных групп начали изучать, что происходит в организме брата на Земле. В одной научной статье утверждалось, что теломеры астронавта (участки ДНК на концах хромосом — LRT.lt) удлинились. Я испытал эмоциональный шок — в теломерах закодировано всё наше функционирование, и с возрастом теломеры обычно укорачиваются.
Такой «омолаживающий» эффект можно увидеть только в научной фантастике, где люди путешествуют во времени. Я понял, что хочу это исследовать, но мне пришлось сделать паузу, потому что я изучал нейробиофизику — я ничего не знал о старении.
Я начал искать информацию и случайно в Португалии нашёл институт, который этим занимается. Я отошёл от темы космоса, решил перейти к изучению старения, а затем вернуться и продолжить свои исследования. Я сказал «до свидания» своей лаборатории и уехал в Португалию. Сейчас я вернулся и продолжаю.
– Каково это — оказаться в помещениях NASA?
– Я не знал, чего ожидать перед поездкой туда. Я знал, что меня будет ждать целый городок, но не знал, в какое именно здание я попаду. У меня проверяли отпечатки пальцев, я прошёл контроль безопасности — всё было очень серьёзно.
Когда-то я хотел быть актёром, поэтому посмотрел на ситуацию как на научно-фантастический фильм. Там наука и фантастика являются реальностью. Хотя, конечно, реальность отличается от того, что ты часто себе воображаешь. Я сидел в подвале здания, в это время как раз строили инфраструктуру «Артемиды-2», у меня до сих пор есть фотографии с открытия мероприятия.
– Как бы ты отреагировал, если бы однажды услышал, что на Марсе всё-таки существует жизнь?
– Это было бы нечто, что взволновало бы каждого. Для этого даже не обязательно самому участвовать в открытии — это означало бы, что мы не одни (...). От одной мысли у меня по коже бегут мурашки, это было бы одно из величайших открытий. Это было бы не только про науку, но и про общество, про наше понимание того, каким является наше будущее. Это аспект, который всё меняет.
– Какие они, учёные NASA?
– Иногда наука — это просто работа и профессия, а иногда — образ жизни. Это не работа, которая начинается утром и заканчивается вечером: она зависит от организмов, с которыми ты работаешь, от дрожжей, которые делятся, от бактерий, которых нужно «кормить». Работа учёного — именно об этом.
Я встречал и немало уставших учёных, которые хотели уйти. Думаю, главная причина в том, что они не нашли вопроса, на который хотели бы ответить. Они попали в науку, которая так же широка, как весь мир.
Я тоже постоянно искал, метался и понял, что где бы я ни был, всё равно прихожу к теме космоса. И я наконец нашёл свой вопрос — что произойдёт с нами, когда мы окажемся в космосе.
