Пока украинские СМИ сообщают об аресте бывшего руководителя Офиса президента Андрея Ермака и публикуют записи разговоров по крупнейшему коррупционному делу, другая важная тема остаётся на периферии — связь с миллионами украинцев, живущих на оккупированных Россией территориях. Не потому, что она менее значима, скорее потому, что она неудобна: здесь нет быстрых решений, а ответственность проще переложить как горячую картошку.
На прошлой неделе на Львовском медиафоруме были представлены социологические данные, которые показывают простую вещь: внимание украинцев к соотечественникам, живущим на оккупированных территориях, ослабевает. С 2022 по 2025 год упоминания оккупированных территорий в цифровых медиа сократились в десять раз — с 10% до всего 1% от общего объёма контента.
40% украинцев не связывают Луганскую и Донецкую области и их оккупацию ни с какими ассоциациями, а 79% заявляют, что ничего не знают о гражданском сопротивлении украинцев на Донбассе. Наконец, 86% украинцев не могут назвать, кто отвечает за политику государства на оккупированных территориях. И речь идёт как минимум о 5 млн украинцев, живущих в условиях оккупации.
Это симптом более широкого явления — в обществе всё сильнее закрепляется ощущение fait accompli (с франц. — «свершившийся факт»), что этих земель и живущих там людей больше нет в общем представлении Украины.
Конституция Украины обязывает государство обеспечивать права и свободы всех граждан, однако на практике у него нет средств реализовать это почти на пятой части своей территории. Это напряжение не ново. Ещё в 2015 году Украина приостановила действие ряда положений Европейской конвенции по правам человека, хотя до 2017 года предпринимались попытки создать условия для поддержания контактов и интеграции людей по обе стороны линии соприкосновения.
С начала полномасштабного вторжения этого больше нет. По мере того как война на востоке длится уже более двенадцати лет, говорить о «временности» становится всё сложнее. За это время выросло почти целое поколение, для которого оккупация — не временное состояние, а повседневная реальность.
Парадокс становится ещё более очевидным при взгляде на государственные приоритеты. В стратегических документах большое внимание уделяется возвращению украинцев из Центральной и Западной Европы. Однако почти не говорится о том, как работать, например, с теми, кто остаётся в оккупированных с 2022 года частях Херсонской или Запорожской областей.
Как будто существуют две разные категории украинцев: одни, которых нужно вернуть, и другие, которые слишком подозрительны. Это отражается и на практике. Люди, возвращающиеся с оккупированных территорий, сталкиваются с недоверием: им сложнее получить услуги, устроиться на работу, снять жильё. Формально они такие же граждане, но де-факто всё больше маргинализируются.
Правовая система лишь усиливает это разделение. Для признания гражданских документов, выданных на оккупированных территориях, необходимо обращаться в суд. Это означает тысячи дополнительных дел для и без того перегруженной системы.
Вопрос экономических прав ещё острее. Если, живя в Мариуполе, человек был мелким предпринимателем и пытается восстановить жизнь на подконтрольной правительству территории, теоретически он может столкнуться с уголовной ответственностью за экономическую деятельность в условиях оккупации.
Запущенный в начале 2024 года создаваемый Советом Европы Реестр ущерба не принимает заявки от людей, живущих в условиях оккупации. Таким образом, те, кто больше всего пострадал от войны, даже не могут обратиться за компенсацией за уничтоженное Россией имущество или другие преступления.
Тем не менее мобильность между этими двумя мирами существует. Несмотря на препятствия, люди перемещаются, поддерживают связи, даже отправляют посылки — поездка из оккупированных сёл Днепропетровской области до Киева занимает около двух суток.
В то же время десятки тысяч людей даже добровольно возвращаются обратно в оккупацию. Этот факт невозможно списать на статистику, даже если в процентном выражении он кажется небольшим. Это сигнал системной проблемы: государство не создаёт условий, при которых возвращение было бы реальным выбором.
Всё это формирует ситуацию двух параллельных реальностей: одной — для тех, кто живёт на подконтрольных правительству территориях, и другой — для тех, кто остался на оккупированных землях. Даже после возвращения на подконтрольную Украине территорию эта граница никуда не исчезает.
Это не только вопрос внутренней политики. Искусственное разделение граждан на «правильных» и «проблемных» — подарок для Кремля, который последовательно стремится расколоть украинское общество. Чем дольше сохраняется этот разлом, тем сложнее будет говорить о реальной реинтеграции — не территорий, а людей.
