Гостья нового выпуска интернет-проекта LRT Новости «Холодный борщ» — Вероника Максимова, чей голос стал частью эфира для целого поколения слушателей в Литве. Более 20 лет она вела прямые эфиры на «Русском радио Балтия» (ныне «Радио R»), и многие узнавали её с первого слова.
Куда пропала с радиоволн? Скучает ли по эфиру? И как в её жизни появилась экзистенциальная психотерапия? Искренняя беседа о переменах, поиске себя и умении слышать — не только других, но и себя.
– Я как непостоянный слушатель бывшего «Русского радио», ныне «Радио R», в последнее время задумывалась: куда же пропала Вероника Максимова? Думаю, ваш голос знаком всем радиослушателям Литвы — он звучал в автомобилях, на дачах, на рынках... Давайте расскажем, как так получилось, что вы больше не работаете на радио, и как изменилась ваша жизнь с тех пор.
– Во-первых, я хотела сказать огромное спасибо тем людям, которые продолжают со мной оставаться. Потому что, несмотря на то, что я уже года три не работаю в эфире, люди всё равно пишут, спрашивают, и некоторые — спрашивают, вернусь ли я, может быть, буду делать что-то другое. Мне очень важно и приятно, что они остаются в моей жизни.
А радио… Знаете, я верю, что любовь не заканчивается. И неважно — это человек, первая, вторая или двадцатая любовь. Это чувства, которые продолжаются, просто ты начинаешь любить ещё что-то.
Радио — моя первая любовь. Это профессия, к которой я шла с детства. Я всегда хотела работать на радио или телевидении. Но из-за переездов с телевидением не срослось, а с радио — получилось.
Поэтому я не могу себя отделить от этой профессии. Хотя, с другой стороны, процесс ухода с радио был длительным и довольно болезненным. Он длился несколько лет. И до сих пор я не чувствую себя «бывшей» радиоведущей. Хотя формально сейчас ничего не веду, не работаю в эфире.
Но, тем не менее, это как одна из любовей, которая не проходит. Если спросить человека: «Помнишь ли ты свою первую любовь?», — вряд ли кто-то скажет: «Ой, я не помню, какой-то козёл был». Скорее: «Ой, был такой парень... что-то не срослось, пошли разными дорогами».
Так и здесь. Все важные отношения, все значимые точки в жизни — они остаются с нами.
– Вы скучаете по радио?
– Думаю, я скучаю скорее по людям.
У меня, наверное, никогда не было желания просто «работать на радио». Моё желание шло изнутри. Мне было 16 лет, я участвовала в волонтёрском проекте и проходила практику в детском доме. Это был очень тяжёлый период, он многое изменил в моей жизни. Я тогда подумала: как может быть мир настолько несправедлив? Почему у одних детей есть родители, а у других — нет?
Когда тебе 16, всё воспринимается очень остро. Тогда во мне включилась какая-то альтруистическая часть. Я решила, что если в жизни можно хоть немного сделать этот мир лучше — то почему бы и нет? И радио стало для меня одной из таких возможностей.
Я даже думала поступать в театральный институт. Но это было сложно: нужно было ехать в Москву, жить в общежитии. Моя семья была против. Так что эта идея отпала. А вот желание работать на радио преследовало меня долго. Это была детская мечта.
– Расскажите, как вы приехали в Литву.
– У меня история двойной эмиграции. Сейчас, работая с клиентами, я часто сталкиваюсь с болью, связанной с миграцией. Особенно у белорусов, украинцев, россиян — уезжающих из страны, какой она стала.
Я родилась и выросла в Ташкенте. Потом, когда Узбекистан стал независимым, начались сложности на национальной почве. Мы с семьей уехали в Россию. Прожила там около трёх лет, и за это время начала работать на радио — это был примерно 2000 год. Но у меня было ощущение, что это не та страна, куда я хотела уехать.
В тот момент я общалась с молодым человеком из Литвы. Мы обсуждали, может быть, создать семью, но без конкретных планов. И я приехала к нему в гости.
Меня тогда спросили: «Если ты работаешь на радио, тебе неинтересно, что здесь есть в Литве?» Я подумала: правда, интересно. Включила радио — шло что-то на русском, но не было живого эфира, только реклама и новости. Это удивило.
По молодости и смелости я позвонила директору радиостанции и сказала: «Здравствуйте, меня зовут Вероника, я приехала в гости, работаю на радио. Можно к вам прийти и посмотреть, как вы живёте?» Он ответил: «Конечно, приходите».
Это был Артурас Асмирончик — на тот момент директор радиостанции. Большой ему привет и самые тёплые объятия за все эти годы. Мы пообщались, он сказал: «Оставьте свой номер. Вдруг вы захотите переехать. Или мы запустим местный эфир».
– Это всё ещё было Русское радио?
– Да, франшиза московского Русского радио. Местного эфира тогда не было. Только ретрансляция, местные новости и реклама.
Прошло полгода. Я уже почти устроилась на «Европу Плюс» в Москве, меня брали на выходные эфиры. Это была огромная возможность, особенно для начинающей ведущей. И тут звонит Артурас: «Laba diena!» — и спрашивает, не хочу ли я приехать работать.
Я ответила: «А как вы это себе представляете?» Он сказал: «Сделаем рабочую визу. Приезжайте, что-нибудь придумаем».
Так я приехала в 2003 году. Мне сказали: «Надо что-то делать. Не знаем, что, но надо». Я предложила начать с простого и близкого людям: поздравления, признания, музыка. Так появилась программа «Стол заказов».
Сначала она выходила в записи, прямого эфира не было. И людям она сразу понравилась. Письма, звонки, поздравления — всё это стало очень популярным. Люди присылали пачки писем. Потом появились СМС, автоответчики.
– Как вам дался переезд в Вильнюс?
– Наверное, мне было легче, чем многим эмигрантам. Потому что я строила личные отношения и у меня была работа — мой якорь.
Конечно, я понимала, что меняю крупную радиостанцию на маленькую провинциальную, с ограниченными возможностями. Но жизнь такая штука — никогда не знаешь, где будет правильно. Повернёшь направо — и, может быть, это и есть твой путь.
– Вы изначально выбирали развлекательный формат? Хотели ли вы когда-нибудь заняться новостями, расследованиями?
– Формат радиостанции был развлекательным. Это коммерческая станция, а у любой коммерческой платформы есть своя аудитория и фокус.
На тот момент развлекательный формат был основным. Со временем появлялись более узкие программы. Мне кажется, многое зависит от возраста. В 23–28 ты легко вписываешься в развлекательный стиль. С возрастом появляются другие интересы: хочется делать что-то более содержательное, приглашать интересных гостей.
За годы в эфире у нас было много разных гостей, в том числе звёзд. И ты понимаешь, как это интересно — общение, диалог, обмен.
– Вы проработали 18 лет на радиостанции?
– Наверное, да. Я пришла в радио в 2000 году в России. В 2003 переехала в Литву, а ушла где-то в 2021 году. Где-то так.
– Сейчас вас узнают по голосу?
– Случается, да. Иногда даже в самых неожиданных местах. Недавно была в Неменчине, зашла в Lidl, разговаривала по телефону. Ко мне подошла женщина: «Здравствуйте, это вы?» Я ответила: «Да, это я». А что ещё ответить на «Это вы?» — это я (смеётся).
– Вам нравилась музыка, которую вы ставили? Тот стиль, который тогда звучал на Русском радио Балтия?
– Отчасти, да. Потому что, как сказать... Я же советский ребёнок. Всё равно выросла на группе «Кино», на советском и российском роке, на Юрии Шатунове и ещё чём-то в этом духе. Это не совсем та среда, которая полностью отражает мои интересы. Но это одна из составляющих. И, конечно, главное — это люди. Самая большая ценность — в людях. Если ты видишь, что человек звонит, потому что хочет быть услышанным, — это очень ценно.
– Есть ли песня, которая за все эти годы вам просто надоела? То, что просили снова и снова, а вам не нравилось?
– Думаю, это были именно те песни, которые повторялись. Их действительно часто просили поставить снова. Но, знаете, в какой-то момент приходит понимание: для каждого человека есть свой маленький звёздный час.
И если сегодня у него праздник, и он хочет услышать свою любимую песню — ну почему бы нет? Конечно, есть ограничения: невозможно ставить Юру Шатунова двадцатый раз подряд, потому что у нас разные слушатели. Но если человеку важно услышать «Белые розы» в его день — то радиостанция должна быть к людям лицом.
– Как вы отнеслись к тому, что с началом полномасштабной войны России против Украины в Литве стали задаваться вопросом: «А нужно ли нам вообще "Радио R?" Всё же раньше это было «Русское радио Балтия», с соответствующим контентом. Сейчас там, наверное, 50 на 50 — зарубежные и русские исполнители. Что вы думаете по этому поводу, особенно в контексте сегодняшней геополитической ситуации?
– Думаю, что любые вопросы имеют право быть. И любые чувства тоже имеют право быть.
Война вызывает множество эмоций — злость, ненависть, боль утраты, лишения дома, потери близких... Все эти чувства настоящие, они имеют право на существование. Нет «неправильных» чувств. Мы — люди, мы чувствуем.
И, конечно, реакция на всё русскоязычное, на культуру в целом — это естественно. Это предсказуемо. Людям сложно отделить русский язык от России, от Путина, от политики. Но это требует внутреннего усилия — остановиться и подумать: а что такое язык?
Русский язык — это всего лишь инструмент. Как лопата: ей можно копать, а можно и убить. Это всего лишь средство. Мы с вами сейчас общаемся на русском — потому что это язык, на котором мы можем друг друга понять.
Так что если человек живёт с ненавистью к русскому языку или культуре — он имеет на это право. И, возможно, со временем проживёт это, отреагирует, поймёт, что язык и культура — это не одно и то же, что Чайковский не при чём.
Но кто-то выйдет из этого, кто-то нет. Кто-то хочет остаться в своей ненависти — и это тоже его право.
– А если говорить не только о чувстве, но и о позиции государства и культуре отмены в целом? Не приглашать артистов, поддержавших войну, не крутить их песни на радио. Как вы к этому относитесь?
– Это уже вопрос этики. Этической чистоты.
Тяжело относиться хорошо к человеку, который поддерживает насилие. Многие психотерапевты, например, отказываются работать с педофилами — потому что это их личные границы. И это тоже про личные границы.
Если ты чувствуешь, что артист, поддержавший войну, — это не просто политическая фигура, а человек, чья позиция этически неприемлема для тебя, то логично отказаться от его музыки.
С одной стороны — культура не политика. Но с другой, если человек сознательно поддерживает насилие, войну, агрессию, значит, он либо правда так думает, либо извлекает из этого выгоду. И это уже вопрос морального выбора.
Так что здесь нужно быть осторожным. Очень.
– Этап радио в вашей жизни закончился уже 4 года назад. Как вы поставили эту точку? Как решились начать новую жизнь, новое обучение, путь к психотерапии?
– Это действительно интересный момент. Когда я заканчивала школу, хотела поступать либо в Гнесинку, либо на психологию. Мне было 16 лет, я пошла в школу на год раньше, поэтому окончила её рано.
Психология тогда была чем-то непонятным. Это был 1996 год, Узбекистан только получил независимость. В моей семье никто не понимал, кто такие психологи и чем они вообще занимаются. У нас в школе была профориентация — приходила прекрасная женщина, но, по сути, это было всё.
А 90-е были голодными. Надо было зарабатывать, выживать. Психология не считалась профессией. Так что тогда я в эту сторону не пошла.
Когда встал вопрос: а чем я хочу заниматься кроме радио? — я поняла, что для меня важно сохранять идею делать что-то хорошее. Хотя бы маленький вклад в сторону добра.
И профессия психотерапевта появилась почти сразу. Но путь к ней был долгим. Мне понадобилось несколько лет, чтобы решиться. Я благодарна своей семье, которая меня поддержала и сказала: возьми тайм-аут, отдохни, подумай.
– Была мысль вернуться на радио? Перейти на другую станцию?
– Да, такие мысли были. Но надо понимать: в Литве не так-то просто сменить радиостанцию, особенно если говорить о русскоязычном контенте. И, кроме того, я в своей профессии уже сделала всё.
Я пришла туда, когда радиостанции ещё не было. А ушла, когда она уже расцвела. Там был прямой эфир, сильная команда, рекламная служба, приходили звёзды. Я сделала всё, что могла как журналист и как ведущая.
Сейчас мне интересны другие вещи — связанные с ментальным здоровьем, с тем, как люди живут, с чем сталкиваются. Это уже не развлекательный контент. Это что-то совсем иное.
Так что да, были разные мысли. Но перевесила другая. Этот путь занял больше 20 лет — и теперь пора идти дальше.
– Как вам кажется, сколько займет путь к профессии психотерапевта? И каково это — начинать учёбу уже во взрослом возрасте, с нуля, в совершенно другой сфере?
– Конечно, это непростой путь. Профессия психолога, психотерапевта — очень дорогая, сложная, требующая много ресурсов: времени, денег, сил, внутреннего заряда.
Это не профессия, где ты просто принимаешь людей, чтобы они с тобой поговорили о своих проблемах. Психотерапевт — это специалист, который всю свою профессиональную жизнь сам находится в терапии и супервизии. То есть ты постоянно проходишь личную терапию, и с тобой работает другой психотерапевт. Постоянно. Это не останавливается.
Учёба — дорогая. И сама по себе, и за счёт всего, что её сопровождает: терапия, супервизии, дополнительные часы, семинары. Всё это занимает массу времени и средств. Но вместе с тем ты начинаешь совсем по-другому смотреть на жизнь.
– Чем вы занимаетесь сейчас? Вы всё ещё учитесь, но уже начали консультировать, верно? Как проходит ваш день?
– Сейчас большая часть моей жизни — это клиенты. Консультирование занимает действительно много времени, и это то, чем я хочу заниматься.
Иногда я думаю: если бы мне 20 лет назад сказали, что психотерапия интереснее, чем радио, я бы, наверное, не поверила. Но, оглядываясь назад, понимаю: ничего более глубокого, интересного и настоящего в моей жизни не происходило.
– Расскажите о вашем направлении — экзистенциальной психотерапии. В чём его суть?
– Это направление о жизни. О бытии.
Экзистенциальная психотерапия тесно связана с философией. Я пришла к ней именно через философию. Когда-то, случайно, дома нашла книжку о Кьеркегоре — датском философе. Была в непростом состоянии, начала читать. А потом появился и домик, как я говорю, — метафорически или буквально. Откуда-то возник интерес, пошла дальше, к Ясперсу, к Артому, и так пришла в экзистенциальную терапию.
Экзистенциальная психотерапия рассматривает человека как уникальное существо во времени и пространстве. С его радостью, горем, потерями, любовью, ненавистью, страхами. Это не про техники и упражнения. Здесь нет приёмов — как в коучинге или краткосрочной терапии. Это не волшебная таблетка.
Это долгий путь познания себя. Медленный, честный и глубокий.
– По вашим наблюдениям, есть ли сейчас какая-то общая тенденция в запросах? Что волнует людей особенно сильно в последнее время?
– Вижу, что сильно изменилось восприятие самой терапии.
Ещё лет 5–7 назад, если ты ходишь к психологу, на тебя смотрели странно. Это было как стигма: с тобой «что-то не так». Сейчас всё по-другому. Люди начинают задавать себе вопросы. Не просто: «Что со мной не так?», а: «Кто я?», «Что я чувствую?», «Чего я хочу?», «Почему я чувствую себя несчастным?», «Почему я не могу сказать «нет»?», «Почему продолжаю жить не своей жизнью?».
Люди начинают видеть себя не как часть общей системы, а как отдельную личность. И это — огромный сдвиг. Да, общество, геополитика, новости — всё влияет. Но важно понять: как я в этом?, что со мной происходит?, как мне быть с этим всем?
– Было ли сложно найти первых клиентов? Как вы построили доверие с аудиторией, с которой раньше общались через радио, а теперь — через терапию?
– Я никогда не закрывалась. Никогда не делила себя на «теперь я радиоведущая», «теперь я психотерапевт».
В соцсетях я всегда была просто собой. Не «образом», не «экспертом». Просто человеком. Со своими возрастными изменениями, со своими размышлениями, со своими сомнениями и надеждами.
Мне 45. Когда-то было 38, потом 40. Всё меняется — тело, мышление, отношение к себе. И люди это видят. Видят, как ты меняешься, но остаёшься настоящим. И это даёт доверие.
– Вопрос лично от меня. Сейчас, в Литве, в этом тревожном геополитическом контексте, многие живут с постоянным ощущением стресса. Кажется, что мы в ожидании — будто вот-вот что-то может произойти. Это тяжело для психики, для нервной системы. Вы сталкиваетесь с такими запросами? Что вы отвечаете?
– Один из ключевых принципов психотерапии в том, что психотерапевт не даёт советов. Если вам кто-то говорит: «Сделай вот это, вот так», — это «red flag». Убегайте.
Никто, кроме вас самих, не знает, как вам жить.
Но если говорить про тревожность, про новости, про гнетущее состояние — тут важно научиться слышать себя. Заметить: что делает мне хуже?
Если я читаю слишком много новостей, не высыпаюсь, не двигаюсь, не пью воду — может быть, пришло время посмотреть на это с другой стороны?
Это даже не совет. Это приглашение к рефлексии. Прислушаться к себе.
«Психотерапия — это не про советы. Это про контакт, доверие и присутствие».
– Даете ли вы своим клиентам какие-то задания между сессиями? Как вообще выглядит сам процесс терапии? Многие говорят: «Я в терапии уже много лет» — и непосвящённым сложно понять, что же можно так долго «прорабатывать».
– Экзистенциальная терапия — это, прежде всего, про контакт. Про настоящую встречу двух людей.
Когда человек приходит на сессию, он приносит с собой боль, утраты, непрожитые чувства, личные трагедии. И в этом живом человеческом контакте с терапевтом — часто в самом разговоре, в тишине, в отклике — происходит нечто очень важное.
Это не происходит по схеме. Это не список упражнений, не «домашка». Это процесс. Иногда люди говорят: «Я никогда вслух никому не рассказывал об этом». И уже само это — сказать, проговорить — может быть исцеляющим.
Если вы дома попробуете вслух рассказать себе, что с вами происходит, — вслух, на камеру, в зеркало — вы заметите: звучит по-другому. Вы слышите себя иначе. Это и есть первый шаг к пониманию и принятию себя.
– То есть это не столько «возможность выговориться», сколько возможность быть услышанным?
– Да. Хотя и простое «выговориться» — уже шаг. Но глубже это про то, чтобы начать распознавать свои чувства, называть их, признавать.
Некоторые люди приходят и говорят: «Я вообще не задумывался раньше, что я чувствую». И когда спрашиваешь: «Что ты ощущаешь в этой ситуации?» — это часто вызывает растерянность. Мы так редко задаём себе эти вопросы.
Мы привыкли действовать, реагировать, объяснять. Но гораздо реже — чувствовать и осознавать, что именно с нами происходит. Терапия — это про возвращение к себе.
– Часто говорят: «Психотерапевтами становятся те, кто сам не разобрался с собой». Вы с этим согласны?
– Да, конечно. Мы ведь все идём туда, где у нас болит.
Люди приходят в терапию, потому что хотят понять себя. Иногда этот путь приводит и к профессии. Человек видит, что это работает, что через это можно по-настоящему проживать и менять свою жизнь — и решает, что хочет помогать другим.
Так начинается путь специалиста.
– Но как тогда выбрать своего психотерапевта? Ведь нет универсальной формулы «нормальности». Кто-то считает себя абсолютно проработанным, другой — в растерянности. Как понять, что перед тобой твой человек?
– Не бояться пробовать.
Это нормально — искать. Это нормально — уходить. Психотерапия строится на доверии и контакте. И если после первой, второй, третьей сессии вы чувствуете: «не моё», это повод поговорить об этом с терапевтом. Это может быть важной частью процесса: понять, почему вы так себя чувствуете.
Иногда терапевт просто не ваш. И в этом нет ничего страшного. Ни один хороший специалист не осудит, если вы скажете: «Я хочу попробовать другой подход».
– Вы всё ещё на пути становления как специалист. Как сейчас строятся ваши отношения с клиентами? Есть ли цель, к которой вы идёте?
– Контакт с клиентом — это не точка, это путь.
С кем-то из клиентов я только начинаю, с кем-то уже есть устойчивая связь. Но каждую сессию мы входим в контакт заново.
Я сейчас ещё учусь, у меня впереди защита работ, переход на профессиональный уровень. Но уже сейчас я ощущаю, как многому учусь от своих клиентов.
– А что для вас — успешность в профессии психотерапевта?
– Я думаю, если человек уходит из терапии с ощущением, что он что-то понял про себя, что ему стало легче, что он может идти дальше — это и есть успех.
И это не финал. Через год, два, три он может снова прийти, потому что жизнь меняется. Возникают новые этапы, новые вызовы.
Это нормально. Это и есть взрослая, зрелая психотерапия — быть в контакте с собой и понимать, когда тебе снова нужно быть услышанным.
– Вы часто работаете с женщинами, находящимися в непростом периоде — материнство, карьера, перегрузка. Что особенно откликается в этих запросах?
– Очень много женщин сейчас в состоянии хронического напряжения. Надо быть мамой, женой, строить карьеру, быть красивой, доброй, успешной. Всё одновременно.
И в какой-то момент женщина понимает: я везде, но нигде не чувствую себя собой. Я что-то теряю — или в себе, или в отношениях, или в теле.
Это боль, с которой важно и нужно работать. Не оправдываться за неё, а признавать её. В этом и начинается путь к себе.
– Что бы вы могли посоветовать читателям, чтобы их день стал лучше прямо сейчас?
– Мне лично очень помогает тишина. Хотя бы немного времени побыть с собой. Без новостей, без экрана, без задач. Просто замереть и спросить себя: где я? что я чувствую? что во мне живо, а что устало? Это не про отдых. Это про контакт с собой. И в этой тишине часто можно услышать самое главное.
